По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

не по колено и не сходились на животе, а рукава рубашки доставали только до локтей, хватив сразу три стакана «найкращего самогона, з бурякив», Терентий Федорович укрылся овчинным тулупом и заснул на батрацкой постели.

Вот тогда-то возле посапывающего под тулупом Терентия Федоровича и появился католический священник, низенький, кругленький, ну чистый бочонок. И хотя были они с Терентием Федоровичем одногодками, блестящая розовая лысина сияла над его челом.

Смиренно сложив на животе пухленькие ладони, пошевеливая большими пальцами, он постоял, послушал сопение спящего незнакомца и, не оборачиваясь, по-литовски спросил у батрака, прислонившегося плечом к дверному косяку:

— Вас кто-нибудь видел?

— Никто.

— Ты не ошибаешься?

— Нет.

— Он русский?

— У него украинская фамилия.

— Это сейчас не имеет значения.

Шпак замотался под тулупом, выпростался по пояс, забормотал что-то такое, из чего священник ни слова не понял (он плохо знал русский язык), а батрак, услышав шпакову речь, радостно заржал.

Священник укоризненно взглянул на него, обернувшись, и положил свою ладонь на лоб Терентия Федоровича.

— У него большой жар.

— Не от самогонки ли? — предположил батрак.

— От самогонки жара не бывает, — убежденно ответил ксендз. — Возьмешь у меня аспирин. Когда он проснется, дашь сразу две таблетки и напоишь чаем с малиной. — И, перекрестив грешного Шпака двуперстным знамением, священник удалился, легко и бесшумно выкатившись за дверь каморки.

А часа два спустя, когда волостная управа объявила о вознаграждении тому, кто укажет, где скрывается советский партизан, священник Беляускас понял, кто есть этот человек с украинской фамилией, уже несколько раз оравший ужаснейшим хриплым басом, разметавшись в бреду, про бога, душу, мать и еще кое-что похлеще.

Сознание Терентий Федорович обрел лишь на четвертые сутки. Очнулся, ошалело огляделся вокруг и опять впал в забытье. Но теперь уже не надолго, всего часа на три. А когда во второй раз пришел в себя, то первым, кого увидел, был католический поп, лысый, не в пример нашим — гладко выбритый, с белоснежным крахмальным воротничком, выглядывавшим из-под глухого, словно бы бабьего, ворота черной сутаны. Он стоял возле постели, сложив пальцы на круглом животе, и выжидающе, с любопытством смотрел на заросшее колючей щетиной, осунувшееся за эти дни беспамятства лицо Шпака.

— Свят, свят, свят, — слабым голосом сказал Терентий Федорович. — Куда ж это меня занесло?

— Вы должен тихо лежать, — медленно, словно обдумывая каждое слово, сказал Ксендз. — Вы кетурис дена [7] кричите в моем доме всякие нецензурные выражения. Очень любопытно уметь так красиво ругаться. Вот он будет вам помогать. — С этими словами ксендз Беляускас обернулся и указал пальцем на стоявшего за его спиной, прислонясь плечом к дверному косяку, ладно сложенного, чернобрового малого, одетого в домотканый пиджак поверх толстого свитера и в домотканые же штаны, заправленные в яловые разношенные сапоги.

— Это что за поп? — спросил Шпак, когда за священником захлопнулась дверь.

— Это мировой поп, — сказал малый, присаживаясь к нему на постель. — Таких попов поискать.

— А ты кто?

— А ты? — спросил малый. — Партизан? Не скрывай, волостная управа всех своих полицаев с ног сбила, чтобы тебя найти. А не могут. Не могут — и все тут, поскольку поп у них вне подозрений.

— Ладно, пусть так, — сказал Терентий Федорович. — А ты кто?

— Батрак, — сказал малый и засмеялся.

— Ну — врешь.

— Батрак — и все тут.

— Ладно, черт с тобой. Сколько я у вас прохлаждался?

— Четыре дня и четыре ночи.

— Многовато вроде бы. Что ж со мной было?

— Кто тебя знает. Чего-то было, если четверо суток в беспамятстве пролежал.

— Ну — дела! — изумился Шпак. — А ты давно батрачишь?

— Да, как сказать. Давненько вроде бы.

— Как же ты попал в батраки?

— А вроде тебя. Не помню. Понял?

— Так кто же ты! — вскричал Терентий Федорович.

— Я же говорю: вроде тебя. Зовут меня, между прочим, Юрой. Летчик. Сбили. Упал. И ничего не помню. Ничего. Очнулся на хуторе, руки-ноги перебиты, а на хуторе — опасно. Вот хозяин и переправил меня сюда, к своему попу. Полгода я тут провалялся, а потом, не знаю уж как, поп изловчился и оформил меня вроде бы своим батраком. Вот и живу у него.

— Что же ты к своим не подался?

— А куда? Как найти? Слышно: там партизаны, там партизаны, а найди их. Хрен найдешь. Да и документов у меня никаких нет, дальше околицы не просунешься. Я и на люди стараюсь поменьше показываться, чтобы глаза не мозолить. Но теперь уж я уйду с тобой. Ты ведь не бросишь меня?

— Ладно, уйдем как-нибудь, — пообещал Шпак и опять задремал.

А два дня спустя он уже стоял на ногах довольно прочно и даже ходил от стены до стены.

Священника он больше не видел. Так и ушли они с Юрой неделю спустя однажды ночью, не простившись с ним и не поблагодарив его.

И опять стал водить в разведку своих партизанских хлопцев, понасов и панов неугомонный Терентий Федорович Шпак. А тут скоро лето подоспело, наши войска выперли немцев с литовской земли, партизаны оказались не у дел и поехали в Вильнюс за цивильными назначениями.

На Полтавщине, откуда Терентий Федорович был родом, ни одной живой, близкой ему души не оказалось, ехать туда было и бессмысленно, и больно, и он попросил подобрать ему какую-нибудь работенку в Литве. И ему тут же определили должность начальника волостного отделения милиции с поселением в том самом местечке, где он полгода назад, удирая от карателей, сиганул в колодец.

Встреча с ксендзом Беляускасом была очень трогательной. На радостях они выпили две бутылки «найкращего» самогона — благо священник не был ханжой-святошей и, как Шпак тоже не утруждал других уговаривать себя, если выпадал подходящий случай хватить стакан-другой самогонки и закусить как следует домашним окороком.

Вот каковы были взаимоотношения католического священника Беляускаса и члена литовской компартии атеиста Шпака к моменту беседы последнего с капитаном Андзюлисом. Если добавить для ясности, что по ходатайству Т. Ф. Шпака и летчика Юры, которого к концу войны удостоили звания Героя Советского Союза, священник Беляускас вскоре был награжден орденом Отечественной войны второй степени за спасение, рискуя собственной жизнью, советских офицера и партизана, то взаимоотношения эти приобретут еще большую определенность и законченность.

— Так почему же не успеют? — спросил Андзюлис, поудобнее усаживаясь в кресле и кладя ногу на ногу. — Что значит — не успеют?

Терентий Федорович тоже пошевелился, тоже поудобнее, как ему казалось, растянулся на полу, улегся даже несколько на бочок и после этого загадочно молвил:

— Потому, что цель оправдывает средства.

— Хорошо, — сказал капитан Андзюлис. — Мы будем немножко ждать.